Я видел, как ее везли на смерть...

Издание «Мурманский Вестник»

Выпуск N 102 от 2 июня 2007

Дневник, который наш земляк вел в оккупации,

советское обвинение использовало на Нюрнбергском процессе

- Массовые расстрелы евреев начались в 42-м. Длинные очереди из гетто - в грузовики с высокими бортами. Фашисты заставляли людей ложиться в несколько слоев, штабеля такие в кузовах укладывали - живые. И везли к месту казни. Потом эти грузовики ходили по городу уже полупустые. И вот тогда, в один из дней, я увидел в такой машине ее. Она стояла между двумя мордатыми шуцманами, держась за кабинку, видимо, попросилась встать - специально, чтобы увидеть крышу нашего дома. Я видел, как ее везли. Грузовик проехал метрах в десяти от меня... Мы встретились глазами. Но даже помахать ей я не мог. Это означало бы неминуемую смерть для нас обоих...

Человек рассказывает о том, что происходило с ним более шестидесяти лет назад, так, словно это было вчера: оккупация, люди в мундирах мышиного цвета, очереди за смертью. И маленькая светловолосая девочка-еврейка («миниатюрная платиновая блондинка с аккуратным прямым носиком и серьезными темными глазами» - так пишет он о ней в своей книге), его одноклассница, его первая любовь, которую увозят на бойню. И всюду - смерть. В ту пору для украинского городка Кременец она стала привычной, почти будничной. Этот город - родина сотрудника Кольского научного центра Романа Александровича Кравченко-Бережного. Здесь вместе с родителями и старшим братом прожил он три страшных года, когда Кременец был занят фашистами. И все это время вел дневник, подробно поверяя бумаге все, что происходило тогда в городе. Уже одно это могло в ту пору закончиться для автора трагически.

Смерть, повторяю, стала обыденностью. С ней шестнадцатилетний мальчишка, каким был в то время Рома Кравченко, мог запросто столкнуться на улице, торопясь в школу или куда-то еще по своим делам.

- У меня на глазах немец вел советского военнопленного: босого, в форме, - вспоминает Роман Александрович. - Красноармеец шел по булыжникам, а потом почему-то побежал. Немец спокойненько понаблюдал за ним, потом улегся по-уставному, как учили, раскинул поудобнее ноги, прицелился и - убил. Очень буднично.

«Мы сначала просто еще не знали, не понимали, что такое фашизм. Но понимание это пришло быстро...» - признается мой собеседник.

Обычная детская дружба с девочкой-еврейкой тоже могла обернуться для Кравченко и его родных смертью. Тем не менее отец Романа не только не запрещал мальчику встречаться с Фридой, но поощрял такую привязанность. Впрочем, в том круге людей, из которого происходил Александр Кравченко-Бережной, такое поведение сочли бы естественным, нормальным, единственно возможным. Из обедневших дворян, на Первую мировую он ушел вольноопределяющимся, а вернулся штабс-капитаном. Царский офицер, которому два года германской принесли шесть орденов, шесть ранений и инвалидность к 22 годам, мог ли он вести себя иначе?

«А вот ее родители косились на меня: не запрещали, но и не приветствовали. Такие ортодоксальные евреи были...» - вспоминает Роман Александрович.

Надо сказать, Кременцу в XX веке выпала «веселая» судьба: до революции - неотъемлемая часть Российской империи, потом, после советско-польской войны 1920 года, - Польша, следом, после раздела панства по пакту Молотова-Риббентропа, СССР, затем - фашисты, снова - Советский Союз. А теперь вот самостийная Украина... Каково было в такой-то чехарде русскому дворянину, в недавнем прошлом - царскому офицеру? Свадьба отца и мамы Романа Кравченко-Бережного состоялась в октябре 1917 года - на самом переломе, на пороге великих потрясений. Как вспоминает его сын, и отцу, и всей семье приходилось туго при любом режиме.

В панской Польше - потому, что русский, что патриот своего Отечества. В 30-е семья жила в Варшаве, где братья Кравченко - Роман и Юрий - окончили русскую гимназию, а отца незадолго до начала Второй мировой уволили с работы. За что? За то, что говорит по-русски вне дома, а дети учатся в русском учебном заведении. Его прямой начальник, директор департамента министерства просвещения и религиозных конфессий, сказал: «Ваши дети могут разговаривать по-русски дома - для этого они достаточно им владеют, а за пределами дома им нигде не придется пользоваться русским языком...»

После этого семья переехала в Кременец, в дом, который старший Кравченко строил десять лет. И в августе 39-го вместе с родным городом неожиданно оказались на территории Советского Союза. Здесь припомнили то, что не просто русский, но - русский офицер, «золотопогонник». «Из беляков», - услышал в свой адрес и Роман, когда принялся по-русски объяснять командирам только что вступившей в Кременец Красной армии дорогу к военкомату...

- Все же в Польше можно было не бояться за собственную жизнь. А в СССР, хоть я учился в школе, где можно было свободно говорить на родном языке, мы быстро почувствовали, что над отцом сгущаются тучи, - вспоминает Кравченко. - Арестовали его на второй день войны. Рано утром, на рассвете - громкий стук в дверь. Когда открыли, на пороге двое: старший лейтенант НКВД, в руке - наган, рядом - боец в длинной шинели с винтовкой с примкнутым штыком. Я до сих пор это вижу, словно наяву, как на стоп-кадре. Задав - по листку в руке - несколько вопросов, командир велел отцу собираться.

Александр Кравченко вернулся домой через пять дней: охрана тюрьмы бежала во главе с начальником, а во дворе узилища расположились наши танкисты, Как он рассказывал родным, в камеру вошел молоденький лейтенант и спросил: «А вы за что тут?» - «Был царским офицером. Других причин не вижу...» И этот лейтенант тогда сказал: «Знаешь что, ваше высокоблагородие, убирайся-ка ты отсюда к такой-то матери...»

- Отец процитировал дословно - я тогда впервые в доме услышал из его уст русский мат. Он произнес эту фразу очень сочно, со смаком, - с грустной улыбкой вспоминает Кравченко, а потом рассказывает про книгу одного украинского историка, которую он получил недавно от автора. В книге, посвященной истории Кременца, тот описывает этот момент арестов на второй день войны, пишет, что охранники бежали, но на следующий день вернулись и начали с собаками отлавливать разбежавшихся заключенных и - расстреливать. Убитых закопали во дворе тюрьмы.

- Надо сказать, Кременец - одна длинная улица в несколько километров. Полагаю, что они до нашего дома просто не дошли. А мы были дома...

А 2 июля пришли немцы.

- Ваш отец мог чувствовать себя в большей безопасности при немцах?

- Не думаю. Хотя его считали «жертвой большевистского режима», это ничего не гарантировало. Такой момент. Я как-то возился во дворе. Вдруг к калитке подходят два офицера СС - гладко выбриты, с иголочки одеты. По-русски обратились ко мне: искали отца. Увезли. Через какое-то время привезли обратно. Оказалось, им надо было что-то выяснить по истории города. А отец - старожил, к тому же знал языки: свободно говорил по-французски, знал немецкий, латынь, польский. Его не было час, но для нас этот час показался очень долгим, тяжкое ожидание...

Дружба с девочкой-еврейкой, дневник, чуть позже - радиоприемник, о котором рассказ впереди, - не много ли для одного юноши смертельно опасных увлечений? Может, не осознавал он в должной мере той опасности, которая стояла за каждым из этих действий? Уж слишком все безрассудно, по-мальчишески...

- Нет, мальчишества не было, - не соглашается Кравченко. - Мы росли в эпоху, когда дети очень быстро взрослели. Ведь смерть была повсюду. Чтобы я видел нацеленное на меня оружие? Нет, такого не было. Но был момент, когда смерть стояла совсем рядом...

Главной опасностью для всей семьи стал радиоприемник, который братья собрали в 43-м из деталей, что закопали в огороде после прихода в город немцев. Причем необходимую для этого анодную батарею украли у самих захватчиков. «Ну это уж совсем наглость величайшая...»- не без удовольствия вспоминает Роман Александрович.

Но у тех уже, видно, царило чемоданное настроение - особенно искать пропажу никто не стал: в дом забежал денщик, молча осмотрелся. Ничего не спрашивая, по-хозяйски забрал икону в серебряном окладе. «Так что бартер у нас получился нормальный», - с улыбкой замечает Кравченко.

Приемник Роман слушал в погребе, тайком, но потом, видимо, как сам признает, утратил чувство опасности. К тому же зимой в погребе стало холодно - вот и перешел он вместе с радио и наушниками в закуток рядом с кухней.

- Как-то сидел в закутке, слушал Москву, и тут в кухню без стука зашел немецкий солдат - в каске, с автоматом, все, как надо, попросил воды. Мама налила. Выпил, огляделся, сказал: «Шеен, варм... (Хорошо, тепло)». Нормальный человек - среди них ведь были разные люди, - рассказывает Роман Александрович. - Но если бы он увидел меня слушающим радио, то сразу бы об этом доложил. А я был в двух шагах. Если бы он меня обнаружил, всех нас, всю семью ждал расстрел, а дом бы сожгли. В этом я не сомневаюсь - немцы свои приказы выполняли неукоснительно.

Понятное дело, рассказать даже близким друзьям о положении на фронтах, поделиться с кем-то той информацией о жизни в стране и мире, которую приносили ему ночные радиосеансы, Роман не мог. Чтобы выжить, чтобы отомстить врагу за унижения и боль, за смерть близких, сейчас нужно было сжать зубы и терпеть. И он терпел.

Наши пришли 17 марта 1944 года - сначала разведка: в отцовский бинокль были хорошо видны люди в форме (не в немецкой!), которые спускались с окружающих Кременец гор, шли к городу. Нет, праздника, по словам моего собеседника, не случилось. Слишком много в городе было таких, для которых приход советских войск вышел поперек горла.

Тут же почти сразу после освобождения Романа и Юрия Кравченко пригласили в горком комсомола, предложили написать заявления о приеме. «Вы себя ничем не запятнали - мы это знаем, пишите заявления...» - так им сказали.

Уже через месяц Роман ушел с нашими частями - на фронт, о чем мечтал все три года оккупации. Ушел, хоть мог и не идти - имелась «броня», документ, освобождавший его от мобилизации.

- Тяжело вспоминать, как мы по Кременцу маршируем в колонне призывников, а где-то среди толпы провожающих - две фигурки: мои отец и мать... И они становятся все меньше и меньше. И я понимал, что это для них значит. Они провожали меня, ясно осознавая, что я могу и не вернуться...

То, о чем мечтал Кравченко-Бережной в оккупации, сбылось. С боями он прошел пол-Европы: освобождал Прибалтику, Польшу, участвовал в Берлинской операции. После войны пришлось еще пять лет работать переводчиком в Германии, в том числе в Ораниенбурге, в концлагере Заксенхаузен. «Пришлось там пересчитывать...» Говорит и смолкает, словно что-то мешает ему продолжать.

- Что пересчитывать?

- Количество убитых. Когда туда привозили людей, у них отбирали обувь - выдавали деревянную. Отрывали подошвы - искали спрятанные драгоценности. И все складировали. Представьте: штабеля подошв - мужских, женских, детских. Вот и пришлось мне их пересчитывать. А еще собирать показания бывших заключенных, которым некуда было идти, они там оставались, в полосатой форме. Местное население их боялось страшно. И правильно делало...

Потом работал в районной комендатуре города Бернау. А в 50-м - распоряжение: «Доставить на Родину». Отправили под Куйбышев, на сборно-пересылочный пункт. По словам Кравченко, если бы в этом «клоповнике» у него был пистолет, то он бы застрелился.

- Слишком убийственным оказался контраст. В Бернау ведь мы контролировали один из районов Берлина. Доводилось общаться и с новым руководством страны - с Вильгельмом Пиком мы хорошо беседовали. Он спрашивал, откуда мой немецкий. А тут нас объявили «разложенцами» - за контакт с немцами, по сути дела, за нашу работу.

Послали в качестве наказания на восстановление шахт Донбасса. Здесь Кравченко окончил вечернюю школу, благодаря чему после демобилизации смог поступить в Львовский университет, на физический факультет. Дальше - обычная жизнь ученого. На Кольский Север приехал в 1955 году по приглашению руководителя Геологического института Кольского филиала АН СССР (ныне - КНЦ РАН) Игоря Белькова. Жил в Кировске, теперь вот в Апатитах. Заведующий лабораторией, кандидат физико-математических наук. Ныне - главный специалист в филиале КНЦ - Центре гуманитарных проблем Баренц-региона.

Его дневник ждала особая судьба. Когда уходил в армию, он спрятал две тетради почти по 300 страниц каждая на чердаке. Но на фронте сегодня живешь, а завтра... Завтра для тебя может и не быть. С фронта Роман написал о дневнике отцу. Тот отыскал этот бесценный документ и передал в чрезвычайную госкомиссию по расследованию зверств фашистов. Дневник отцу вернули в 1946-м с письмом от Генеральной прокуратуры о том, что записи Романа Кравченко советское обвинение использовало на Нюрнбергском процессе. Старший Кравченко передал дневник в краеведческий музей Кременца, где он хранится и поныне. Интересно, что его автору руководство в свое время не позволило сделать копию этих записей. Позже он получил машинописную распечатку дневника в Москве, в Центральном госархиве.

Совсем недавно документальная повесть, которую Кравченко-Бережной написал на основе своего дневника, увидела свет. Но не в России и не на русском языке. В Соединенных Штатах, в переводе на английский. Обидно и стыдно за родную страну, у которой даже на подобные книги о Великой Отечественной войне - уникальные, редкие! - нет средств. Впрочем, похоже, здесь дело не в деньгах. В другом...

Дмитрий КОРЖОВ.